Альбина Большакова — клинический психолог из Москвы. Магистр факультета психологии МГУ, кафедры нейро- и патонсихологии, работает с научно обоснованными и научно доказательными методами
терапии.

С февраля 2025 года — волонтер Фонда бесплатной психологической помощи «Быть Человеком». Альбина уверена, что в психологии научная точность и человеческий контакт нужны друг другу.

«Доброта к себе — это навык»

Время чтения — 12 минут
«Быть человеком»
Фонд психологической помощи

Наталья Кончик
— Вы учились на кафедре нейро- и патопсихологии МГУ. Чем вас привлекла клиническая психология?

Альбина Большакова
— Клиническая психология позволяет соединить строгий научный анализ психики с пониманием конкретного человека в ситуации болезни, кризиса или изменения жизненных обстоятельств. Меня всегда интересовало не только то, как в норме устроены познавательные процессы, эмоциональная сфера и личность, но и то, как они изменяются при нарушениях — и что стоит за этими изменениями с точки зрения компенсаторных возможностей человека.

Обучение на кафедре нейро- и патопсихологии МГУ сформировало у меня клиническое мышление: способность внимательно наблюдать, выделять и соотносить симптомы, понимать их структуру и не сводить человека к отдельному нарушению или диагнозу. Патопсихология учит видеть за симптомом не только дефицит, но и сохранные функции, индивидуальные способы адаптации и внутреннюю логику переживаний человека. Именно поэтому для меня клиническая психология — это не только диагностика. Это возможность помочь человеку понять свое состояние, вернуть чувство субъектности и опоры, найти ресурсы для восстановления.

В медицинской психологии научная точность и человеческий контакт не противопоставлены: они необходимы друг другу, чтобы помощь была одновременно обоснованной, бережной и эффективной.
— Вы работаете в подходах с научной доказательной базой. Что это дает человеку на консультации?
— Доказательные подходы дают человеку опору: специалист работает не на основе личных убеждений, а с опорой на исследования, которые показывают, при каких запросах метод помогает и каким образом. Это делает помощь более предсказуемой и безопасной. При этом метод всегда адаптируется к конкретному человеку — его истории, ресурсам и целям. Важно, чтобы специалист мог объяснить простым языком, на чем основан его подход, как будет строиться работа, каких результатов можно ожидать и какие есть ограничения.

Человек имеет право задавать вопросы и участвовать в принятии решений. Для меня это и есть доказательный подход: не только научная обоснованность метода, но и прозрачность, уважение к автономии человека и ответственность за качество помощи.
“
Моя основная задача — максимально глубоко понять, чем могу быть полезна человеку, как помочь ему справиться с трудностями и направить его к изменениям.
— А если клиент попросит совета: «Как бы вы поступили на моем месте?»
— Я как психолог не даю прямых советов и не предлагаю готовых решений. Моя задача — помочь человеку самому разобраться в ситуации, увидеть возможные варианты, понять собственные ценности, потребности и последствия того или иного выбора.

Вместо ответа «я бы поступила так» стараюсь задавать вопросы, которые помогают клиенту сформировать свое осознанное решение. Такой подход позволяет сохранить его субъектность и ответственность за собственную жизнь.

Вместе с тем за время психологической практики мне, пожалуй, ни разу не задавали этот вопрос в прямой форме. Клиенты чаще обращаются за поддержкой, пониманием и помощью в анализе ситуации, а не за готовым указанием, как именно следует поступить.
— Многие надеются, что «само пройдет». Как понять, что обычная грусть или беспокойство уже требуют помощи специалиста?
— Грусть и тревога сами по себе — нормальные эмоциональные реакции и не обязательно свидетельствуют о расстройстве. О необходимости обращения к специалисту следует говорить тогда, когда эмоциональное состояние приобретает устойчивый характер, сохраняется вне прямой связи с ситуативным стрессором или существенно превышает привычную для человека реакцию на обстоятельства. Ключевые критерии — длительность, интенсивность и функциональные последствия.

О вероятной клинической значимости состояния могут свидетельствовать сохранение симптоматики в течение нескольких недель, выраженное снижение настроения или выраженная тревога, нарушения сна и аппетита, снижение концентрации и работоспособности, ангедония, социальная изоляция, а также утрата способности выполнять привычные профессиональные, семейные и бытовые функции.

Отдельного внимания требуют появление чувства безнадежности, стойкая самообвиняющая позиция и суицидальные мысли: в таких случаях обращение за помощью необходимо безотлагательно. Важно подчеркнуть, что самостоятельная оценка не заменяет клинической диагностики. Задача специалиста — различить нормативную психологическую реакцию, адаптационную реакцию и возможное психическое расстройство, оценить выраженность симптомов, их динамику, влияние на функционирование и наличие сопутствующих факторов
— На каком примере это видно в обычной жизни?
— После увольнения снижение настроения, тревога и нарушения сна в первые недели могут быть закономерной реакцией на значимый жизненный стресс. Однако если спустя продолжительное время человек сохраняет выраженную апатию, не способен планировать действия, избегает социальных контактов, перестает выполнять базовые бытовые функции и воспринимает будущее как безнадежное, речь идет уже не о проходящей грусти, а о состоянии, требующем профессиональной оценки и, при необходимости, психотерапевтической или медицинской помощи.

Поэтому обращение к специалисту оправдано не тогда, когда человек испытывает тяжелые эмоции, а тогда, когда эти эмоции становятся устойчивыми, интенсивными и начинают ограничивать его функционирование и качество жизни.
— А если человек считает свою проблему «недостаточно серьезной» для психолога?
— Я обычно говорю клиентам, что работа с любой проблемой начинается с двух важных шагов. Первый — осознать и принять факт ее существования: «Да, у меня есть эта проблема». Второй — признать, что самостоятельно справиться с ней не получается и нужна помощь специалиста. Если человек уже прошел эти два шага, значит, проблема для него значима. В таком случае ее нельзя обесценивать или считать «недостаточно серьезной». Любая трудность, которая вызывает страдание, ограничивает жизнь или требует поддержки, заслуживает внимания и профессиональной помощи.
— Прокрастинацию часто считают ленью. Что за ней обычно стоит?
— Лень предполагает отсутствие желания действовать при наличии возможности, тогда как прокрастинация — это откладывание значимого действия, несмотря на то что человек осознает его важность и нередко испытывает из-за отсрочки дискомфорт, вину или тревогу. Иными словами, это не отсутствие мотивации как таковой, а нарушение регуляции деятельности.

За прокрастинацией обычно стоит сочетание эмоциональных, когнитивных и личностных факторов. Часто это способ справиться с негативными эмоциями, связанными с задачей: тревогой, страхом неудачи, перфекционизмом, неуверенностью в своих возможностях, ощущением перегрузки или отсутствием ясности в том, как действовать. Откладывание приносит кратковременное облегчение, но закрепляет избегание и в дальнейшем усиливает тревогу и чувство вины.

Значимую роль играют и особенности саморегуляции: трудности планирования, оценки времени, распределения усилий, удержания цели и начала действия. Прокрастинация также может быть связана с выгоранием, депрессивными состояниями, тревожными расстройствами, синдромом дефицита внимания и гиперактивности, а также с внешними условиями — чрезмерной нагрузкой, неопределенностью требований, отсутствием поддержки или смысла в выполняемой деятельности.

Поэтому в психологической работе важно понять функцию прокрастинации: от каких переживаний она защищает человека и какие трудности регуляции или организации деятельности за ней стоят. Коррекция обычно включает снижение эмоционального напряжения, уточнение и дробление задачи, работу с перфекционизмом и страхом ошибки, формирование навыков планирования и самоподдержки, а при необходимости — оценку возможных клинических причин.
“
Фонд для меня — это пространство, в котором мои ценности, профессиональные компетенции и убеждение в том, что каждый человек заслуживает сострадания, находят практическое воплощение.
— Вы почетный волонтер Фонда «Быть Человеком». Как вы пришли в Фонд и почему остаетесь в нем?
— Мой путь в Фонд «Быть Человеком» был связан с работой на кризисной линии МЧС для родственников и близких пострадавших и погибших в результате теракта в «Крокус Сити Холле». Этот опыт позволил мне увидеть, насколько важна доступность психологической поддержки в ситуациях острого горя, тревоги, утраты и дезорганизации.

Работа на линии помогла мне осознать, что кризисная поддержка для меня не только профессиональная функция, но и устойчивая внутренняя потребность. Я увидела, как много значит для человека возможность в момент, когда привычные опоры нарушены, получить квалифицированную, бережную и бесплатную помощь. Фонд «Быть Человеком» оказывает бесплатную психологическую поддержку людям в кризисных ситуациях, а его служба строится на волонтерском участии специалистов.

Я остаюсь в Фонде, потому что считаю такую модель социально значимой: она снижает барьеры доступа к психологической помощи и позволяет человеку получить поддержку в период, когда самостоятельная регуляция может быть затруднена. Для меня волонтерство — это не стремление «спасать» другого, а профессиональная и этическая позиция: создавать условия, в которых человек может восстановить ощущение контроля, связи и внутренней опоры. Фонд для меня — это пространство, в котором мои ценности, профессиональные компетенции и убеждение в том, что каждый человек заслуживает сострадания, находят практическое воплощение.
— Как вы понимаете, что человеку нужен не только психолог, но и врач?
— Иногда психологической помощи недостаточно или она может быть эффективной только в сочетании с медицинской.

В таких случаях я как клинический психолог направляю клиента на консультацию к психиатру. В нашем фонде работает опытный врач-психиатр Оксана Владимировна Камплицкая, и мы выстраиваем работу совместно: после врачебной консультации психологическая поддержка продолжается.

Бывают ситуации, когда продолжать работу без участия врача просто неэффективно или небезопасно — например, при выраженной тревоге, депрессивном состоянии, нарушениях сна, риске самоповреждения или необходимости медикаментозной поддержки. Тогда врач помогает стабилизировать состояние, а психологическая работа позволяет человеку лучше понимать себя, справляться с трудностями и закреплять изменения.

Главное, что хочу подчеркнуть: обращение к психиатру — это не «провал» психологической работы и не что-то страшное. Это часть бережного и профессионального подхода, когда человеку оказывается помощь именно того уровня, который ему нужен.
— Вы много работаете с людьми в кризисе. Что помогает вам сохранять равновесие?
— Передо мной, пожалуй, не стоит задача восстанавливаться после таких историй. То, что практикую в психологии, я применяю и в собственной жизни: стараюсь понимать, что происходит со мной, как реагирую и что мне помогает сохранять внутреннее равновесие.

Моя основная задача — максимально глубоко понять, чем могу быть полезна человеку, как помочь ему справиться с трудностями и направить его к изменениям. Ощущение предназначения и профессиональной вовлеченности становится для меня важным ресурсом. Когда вижу смысл в том, что делаю, даже сложные истории не обесценивают работу, а укрепляют внутреннюю опору и желание продолжать.

При этом считаю важным сохранять профессиональную дистанцию и не допускать эмоционального слияния с переживаниями клиента: оставаться включенной в контакт и оказывать эмпатическую поддержку, но не принимать переживания другого человека в качестве собственных. Такой баланс эмпатической вовлечённости и психологических границ способствует сохранению качества профессиональной помощи, профилактике эмоционального истощения и поддержанию личной устойчивости.
— Один из ваших подходов — терапия, сфокусированная на сострадании. Как научиться относиться к себе по-доброму, когда ошибся или не справился?
— Я искренне считаю, что каждый человек без исключения заслуживает сострадания — в том числе и от самого себя. Но на практике, когда мы ошиблись или не справились, внутренний голос часто становится жестче любого внешнего критика: «ты должен был», «ты подвел», «с тобой что-то не так». Терапия, сфокусированная на сострадании, помогает заметить этот голос и постепенно учиться говорить с собой не как с обвиняемым, а как с человеком, которому больно и который нуждается в поддержке.

Важно: сострадание к себе — это не снисходительность и не отказ от ответственности. Это создание внутренних условий, в которых человек может честно посмотреть на ошибку, пережить стыд или разочарование и сделать следующий шаг. В самосострадании обычно выделяют три опоры: осознание своих чувств, понимание, что несовершенство — общий человеческий опыт, и доброе, поддерживающее отношение к себе.
— С чего можно начать уже сегодня?
— Попробуйте после ошибки сделать «перерыв на сострадание" — буквально одну-две минуты:
  1. Признать: «Сейчас мне тяжело. Я чувствую стыд, вину или разочарование».
  2. Нормализовать: «Ошибаться и иногда не справляться — часть человеческого опыта. Это не делает меня хуже или недостойным».
  3. Поддержать: положить руку на грудь, сделать медленный выдох и сказать себе что-то реалистичное и теплое: «Мне сейчас непросто. Я могу быть добр к себе. Что мне поможет справиться?»

Затем полезно перевести внимание с "я плохой" на конкретику: «Что именно произошло? Что я могу исправить? Чему это меня учит? Какая одна маленькая задача будет следующим шагом?» Так сострадание не отменяет ответственность, но делает ее возможной: человек не тратит все силы на самонаказание, а использует их для восстановления и изменений.

Если это трудно, можно начать с простого вопроса: «Что бы я сказал близкому человеку, который оказался в такой же ситуации?». И попробовать сказать себе хотя бы на 10% ближе к этому тону. Доброта к себе — это навык, а не врожденное качество. Он укрепляется через повторение, особенно в моменты, когда
кажется, что вы его меньше всего заслуживаете.