«Страху становится не страшно»

— Интерес появился еще в подростковом возрасте: мне хотелось понять, как устроены люди и их эмоции. Но сделать тогда психологию профессией побоялась. Родители повторяли, что выбирать нужно дело, которое прокормит, а психология в 2000-х казалась шаткой областью. Вернулась к ней осознанно, около тридцати лет, и начала с высшего образования

— Скорее, травма выбрала меня. Чем глубже изучала психологию, тем внимательнее присматривалась к собственным реакциям, и через себя пришла к этой теме. В психологии есть понятие «раненый целитель»: мы работаем прежде всего своей личностью и своим опытом. Проживание собственного опыта дает мне опору в работе. К тому же с самого начала моей практики ко мне шли клиенты с непростыми историями. Чем больше я их слышала, тем сильнее уважала людей, которые справляются с непростыми событиями в своей жизни.

— Слово «травма» стало медийным, и травмой сейчас называют самые разные тяжелые переживания. Но далеко не каждое из них становится травмой. Любой из нас сталкивается с кризисами. Психика пластична, она может переработать такой опыт, и тогда человек говорит: «Было тяжело, но я справился».

Мне близка одна из фундаментальных теорий: травма возникает, когда организм не может выполнить ни одну из базовых реакций — бей, беги или замри. Например, человек попадает в серьезную аварию. Все случается внезапно, бежать некуда, бороться не с кем. Психика замирает и не успевает переработать случившееся.

Потом человека сопровождают триггеры. Где-то сигналит машина и он вздрагивает, хотя сам понимает, что сейчас ему ничего не угрожает, это просто гудок. Или больше не может сесть за руль, потому что вождение напоминает о случившемся. Кризис мы проживаем и идем дальше, а о травму человек спотыкается снова и снова.

— Объяснений того, как действует ДПДГ, несколько. Клиентам чаще всего рассказываю одно из них, связанное с переработкой информации во время сна. Каждую ночь у человека наступает фаза быстрого сна: глаза под веками бегают, мозг в это время разбирает все, что произошло за день. Своего рода уборка. После травматического события мозг такую уборку не делает, и событие застревает: в памяти, в теле, по большому счету во всем человеке.

Во время ДПДГ человек не спит. Он следит за рукой психолога, и глаза движутся из стороны в сторону почти так же, как в фазе быстрого сна. Так мы искусственно повторяем то, что мозг делает ночью, и он получает шанс доделать уборку, которую когда-то не завершил.

— В процессе переработки человек может сталкиваться со сложными чувствами и различными телесными реакциями — дрожь, онемение. Но это все происходит в безопасной обстановке, с поддержкой специалиста. И эта поддержка помогает прожить этот непростой опыт безопасно. Часто наваливается усталость, человек зевает, тело расслабляется. Постепенно картинка расплывается и теряет краски. К концу встречи человек может сказать: «Авария действ ительно была в моей жизни, но когда я ее вспоминаю, тело уже не зажимается, сердце не колотится». А потом на улице слышит визг тормозов, и тело уже не вздрагивает.

Это идеальная картина. На практике может понадобиться три, пять сессий и больше. Бывают события, которые задевают саму идентичность человека, например насилие, и тогда на восстановление уходит больше времени.

— Потому что на уровне логики человек может все понимать, а тело продолжает реагировать на ситуацию как на угрозу. Он выучил текст наизусть, но выходит на трибуну и замирает: сердце колотится, лицо краснеет, не может сказать ни слова.

Ни один страх не появляется просто так. На сессии мы берем страх как стартовую точку и по ассоциациям находим исходное событие. У меня был клиент, который в начальной школе читал со сцены стихотворение. Во время выступления мама встала, разочарованно покачала головой и ушла. Для ребенка это стало болезненным событием и закрепилось: «Когда я на сцене, я не нужен маме». Взрослым мужчиной он выходил к аудитории и снова проживал тот опыт.

У травматического опыта нет вчера и завтра, для него все происходит сейчас. Событие случилось тридцать лет назад, а тело реагирует так, будто оно происходит в эту минуту. Например, за страхом полетов иногда скрывается страх смерти, настолько огромный, что к нему невозможно прикоснуться. Когда человек принимает мысль о том, что все мы смертны, со страхом летать справиться проще.

— Есть парадоксальная фраза: страху становится не страшно. Это не волшебство, работа идет с двух сторон. В кабинете мы разгружаем воспоминания, постепенно уменьшаем болезненность воспоминаний, а в повседневной жизни клиент идет навстречу страху и пробует по-новому встречаться с ситуациями, которых раньше избегал. Например, начи нает выступать перед аудиторией, несмотря на волнение.  И замечает, что ладони потеют меньше, сердце успокаивается, голос не сбивается.

— Детский опыт формирует базовые представления о себе, о людях, о том, насколько безопасен мир. Допустим, мальчик растет с холодной, отвергающей мамой, которая только критикует. Во в зрослом возрасте ему может быть трудно выстраивать отношения. Его будет тянуть к таким же холодным женщинам, с которыми не построить семью, будто он все еще пытается получить мамину любовь.

Но, как говорит один мой коллега, не чеши там, где не чешется. Тот же мальчик мог расти рядом с бабушкой, которая его очень любила. Этот теплый опыт может стать для него важной опорой и все уравновесить. Он вырастет, сможет строить отношения, а детство останется частью его истории. Если есть неудовлетворенность, повторяющиеся трудности с ними стоит разбираться. А если все хорошо, значит, все хорошо, и прошлое не вмешивается в настоящее.

— Поддержка звучит так: «Я рядом с тобой в твоей боли, и я останусь». Она помогает человеку почувствовать себя чуть менее одиноким в горе. А за попыткой утешения иногда скрывается другое желание, чтобы человек поскорее перестал испытывать боль. Часто потому, что нас самих пугают его сильные чувства и мы не знаем, что с ними делать.

Иногда поддержка — простое признание реальности: «Я правда не знаю, что сказать, но я здесь. Мне жаль, что с тобой это случилось». А ранить может даже фраза, произнесенная из лучших побуждений. Матери, которая потеряла ребенка, говорят: «Ты еще молодая, будут дети». Это фраза-убийца, она может ранить еще сильнее. Словно ей предлагают не замечать нынешнюю боль, подавить чувства, которые есть сейчас. Мать в горе прямо сейчас, и ее боль уместна. Главное сообщение горюющему человеку простое: «Я рядом».

— Психологическая помощь сейчас — предмет роскоши, а с болью и утратами люди сталкиваются независимо от достатка. Здесь откликается и мой личный опыт. В моей жизни тоже была боль, и я знаю, как она парализует и весь мир кажется одного цвета — черного. В такие моменты важно, чтобы кто-то просто был рядом.

У меня есть возможность помочь, и я помогаю. Клиентов в Фонде беру немного, но каждому стараюсь за три встречи дать максимум. Для меня важен баланс: что-то я получаю и что-то отдаю. Добро тоже должно существовать, и я хочу быть частью системы, в которой его можно делать.

— Полностью проработать тяжелое событие за три встречи чаще всего невозможно. Но человек может быть услышан и понят без оценки. Может узнать, что его реакции — ответ психики на перегрузку и с ним все в порядке. Уже это снижает остроту состояния.

Еще можно дать техники, которые помогут заземлиться и восстановить сон, подсказать, куда двигаться дальше и к каким специалистам обратиться. Человек приходит с ощущением «я не справляюсь, ничего не изменится». Три встречи — маленький мостик к пониманию, что с этим делать, и это понимание часто дает опору.

— Тяжелые истории задевают и меня саму. Поэтому после тяжелой встречи стараюсь никого больше не записывать и не беру несколько травматических историй подряд. Помогают супервизии и встречи с моим психологом, где разбираюсь, в какие чувства попадаю.

Также моя большая поддержка и опора — это семья. Вечер, проведенный с родными, может восстановить меня на весь следующий день.

— "Поздно" — это миф. То, что застряло в теле, можно переработать в любом возрасте. Мозг сохраняет способность меняться всю жизнь. Многие приходят в терапию спустя десятилетия, когда усталость достигает предела: «Я больше не могу носить это в себе». Это как оттолкнуться от дна и поплыть вверх.

Будет непросто. Но хороший специалист движется в темпе клиента: клиент знает, как ему жить, а мы идем чуть позади. Где-то поддерживаем, где-то свидетельствуем и говорим: «Да, это было ужасно».

— Хорошо ли прошла встреча, знает только клиент. Я вкладываю свои сто процентов, человек — свои, и в этой точке мы встречаемся.

Слезы — не показатель провала. Возможно, человек впервые позволил себе почувствовать то, что долго держал внутри. Он уходит с ощущением, что его увидели и не отвергли и больше не нужно быть с этим одному. Иногда лучший показатель — не то, что стало легче, а то, что стало можно. Мне можно быть. Можно плакать, злиться, не притворяться. С этими чувствами я уместен прямо сейчас.

— Я пришла в фонд за людьми, которыми восхищаюсь и на которых равняюсь. О Фонде мне рассказала мой супервизор Алевтина Васильевна Гольченко. На ее групповой супервизии я познакомилась с Геннадием Ежовым (координатор и ведущий психолог Фонда — ред.). Рядом с этими людьми хочется быть и учиться у них.

Я благодарна основателю фонда Валерию Гуту, и не только за сам ресурс, но и за людей, которых он объединил. Профессия психолога одинокая. Поэтому возможность быть среди коллег, обсуждать профессиональные вопросы, получать поддержку и видеть разные способы работы очень ценна.